Мариман.

                                                                                                                                                                                               Мариман (Бичи).

Шёл трамвай десятка номер,

На площадке  кто-то помер.

Тянут, тянут мертвеца,

Ламцадрица,  гоп-ца-ца!

 

 

Про трамвай расскажем позже, а сейчас речь будем держать  за Вовку Маримана.

И гадать не надо,  почему он  мариман, стоит лишь увидеть его. Как и его, более знаменитый коллега, адмирал Ушаков,  он тоже вышел в свет из сельской глубинки средней полосы России, оттуда, где обыкновенный пруд уже был море-акиян.  Разница  между ними была лишь в том, что они достигли в жизни разных вершин и славы. Его колхозные  детство и юность прошли при М.Т.С. (машинотракторная станция), где он маленьким играл возле своего бати, а потом, повзрослев, вместе с ним ремонтировал  там  тракторы и комбайны, сеялки да веялки. Потом его призвали на службу в Красную Армию. Уезжая, он сделал на груди у сердца, на память о своей малой родине, наколку   ,,Не забуду родной МТС!’’

Свою службу он проходил на флоте  на дизельной подводной лодке. Здесь он начисто забыл о своём МТС,  так как заболел морем,  влюбился в него. Так бывает. Когда ему пришла пора демобилизоваться, то он выбрал море, оставшись на сверхсрочную службу, на своём же судне, боцманом в звании старшины. Он был неплохим боцманом.

За это время  он изменился: из тихого, скромного, деревенского  паренька, он превратился в крепкого и уверенного мужчину, моряка, его лексикон обогатился специфическим словарным запасом, скрытые под форменкой появились новые наколки —  всё корабли, якоря да русалки.

Ничто человеческое не чуждо было и ему, полюбил и Вован  принять  иногда на грудь.

Из некоторых своих увольнений на берег, как правило,  вечерком и по темну,  он возвращался в состоянии, когда порядочно штормило,  и трудно было удержать правильный курс, из-за частой смены галсов.  От этого он сильно утомлялся, терял много сил, поэтому он заранее предупреждал вахтенных  на лодке, чтобы они  впредь  и загодя, к его подходу,  раздраивали (отпирали) палубный люк в машинное отделение, и  были всегда готовы принять важный груз. В дальнейшем эта служба всегда работала как часы.

Однажды его штормило гораздо сильней обычного,  видимость была почти никакой.  Вова еле     удерживал  правильное направление, с трудом высматривая по носу знакомые ориентиры, каждый миг, рискуя врезаться носом в неожиданное препятствие, или вовсе  совершить оверкиль (переворот). Он дрейфовал, пока его взгляд не упёрся в люк.

Привычной рукой он  распахнул тяжеленую  металлическую крышку люка затем, по обыкновению, скомандовал:

— Вахтенный принимай!  Майна!- и тут же, как и всегда, рухнул вниз в ожидаемые им руки братишек.

Об-ба-нааа!  Люк-то оказался канализационным!

Особо серьёзно морячок тогда не пострадал, однако некоторые  увечья  он всё же получил, и даже немного  повалялся  в лазарете.  В результате, его как негодного к дальнейшему прохождению воинской службы, комиссовали, а ведь не затем он служил Родине на флоте, чтобы производить потомство. Тут налицо нонсенс. Ну да ладно, жизнь продолжается.

 

Отчего у нас в посёлке у девчат переполох,

Кто их поднял спозаранок, кто их так встревожить мог.

На побывку едет молодой моряк,

Грудь его в медалях, ленты в якорях.

За рекой над косогором встали девушки гурьбой.

Здравствуй — все сказали хором – черноморский наш    герой.

Каждой жмёт он руку и глядит в глаза.

А одна смеётся – целовать нельзя.

Помаленьку отдыхает у родителей в дому.

Хором девушки вздыхают – Мы не нравимся ему.

Не причём наряды,  не причём фасон

Ни  в одну девчонку не влюбился он.

Ходит, шутит он со всеми, откровенно говорит –

Как проснусь,  тот час же море у меня в ушах шумит.

Где под солнцем юга, ширь безбрежная,

Ждёт меня подруга нежная.

Ах, какая песня!  Как её пела Людмила  Зыкина!  Как она была популярна  в то время когда Волосница, родина  Вована,  вновь увидала своего блудного сына. Будто бы она была специально написана и спета про него. Вот если бы  фразу: ,, на побывку ‘’  поменять на слово:                                           ,, дембельнувшись “, а про подругу под солнцем юга и вовсе не петь, вот тогда всё было бы как надо, ништяк;  песня от этого ни чуть  бы не поплохела .

Вскоре морские истории Володимера  изрядно всем поднадоели, а поползновение невест  на его целомудрие  вообще ни у кого не имело успеха,  и ещё,  может быть, имела место быть утечка секретной информации, поэтому, из-за всего этого вкупе,  рейтинг бравого морячка катастрофически рухнул.  Над ним начали насмехаться, и даже дошло до того, что его прямо в лицо стали величать Морским Мерином.

Такого Вовчик не  стерпел, к тому же в его ушах всё ещё не переставало шуметь море, поэтому он без сожаления покинул отчие края.  Что ж, большому кораблю – большое плавание!

Наверно  будет излишним  давать описание  какого-то  отдельно взятого среднего, среднестатистического города,  во всём постсоветском пространстве.  Все эти города были похожими  друг на друга как кровные  братья и сёстры  от неблагополучных родителей: везде типовая архитектура с  трущобами на окраинах, одинаковые названия требующих постоянного ремонта улиц, площадей, одни и те же памятники, отвратительная инфраструктура, безликое, серое  в массе население .

Однажды на людном месте одного такого города аборигены увидали такую картину:

На четвереньках, пытаясь удержать равновесие, стоял колоритного вида пьяный человек. Он громко, почти восторженно, комментировал это своё состояние:

— Вот это, я понимаю, штормяга! Уже четыре якоря выбросил, а всё равно мотает как блудливую каракатицу. Эко нагрузило по корме…  опять принял на форштевнь… так и норовит сделать оверкиль… Полундра, ложимся на грунт! —  Свою речь он перемежал знаменитыми  Петровскими загибами*, с ёжиком против шерсти…

Спроси сейчас любого из этих зевак: — Кто этот человек?

— Это мариман – ответит всякий, хотя  до этого его ни разу не видевший.

Действительно, это был Вовка Мариман, собственной персоной. В эти палестины его закинул случай, здесь он был залётным.  Сейчас он ждал случая благополучно отвалить  в края иные,  где он ещё не бывал, и где гораздо лучше. Сейчас он был в положении моряка отставшего от своего судна, ожидающего  на пляже следующего попутного ему. Желание отвалить было, но пока не было возможности это осуществить, поэтому сейчас он выпивал за то, чтобы желания и возможности  дружили между собой.   Он ещё не опустился на дно: документы были в порядке и целы, как и необходимые вещи и принадлежности, всё это хранилось в надёжном месте. Он знал, что под лежачий камень вода не течёт, поэтому нашёл способ к добыванию средств. Он собирал и сдавал пустую стеклотару, что приносило доход гораздо больший чем, если бы он устроился работать в какое-то предприятие рабочим, при том — минимум физических нагрузок и рабочего времени. Часть заработка он сразу  же откладывал в своё надёжное место, другую тратил на питание и развлечения. Уже скопилось достаточно, и эти сбережения он не тратил ни в коем случае.

Неведомо, в каких он уже побывал и ходил морях, но что во многих,  о том свидетельствовало  его обличие. Старая тельняшка  давно уж как поистрепалась, сейчас под клифтом  полосатилась  другая: вечная, кожаная,  то есть наколатая  вроде манишки*.

В данное время он сидел на скамеечке, в скверике неподалёку от трамвайной остановки.   Рядом располагалась  стекляшка — павильон, где продавали пиво и много разной  вкусной еды. Там всегда было людно и весело, но Вовчику там было нечего делать, за полным отсутствием у него какой- либо денежки.  В выходные дни пункты приёма тары не работали, а заначку на эти дни он уже прокутил, а о заветных  же средствах он даже и не помышлял. Его колбасило, а руки дрожали так, что сейчас, наверно,  всякая попытка отлить… грозила бы ему закончиться эрекцией.

Вова  маялся.  Что ему ещё оставалось делать?   Это был мрачный воскресный день!

 

— Привет, Мариман! Что не весел, нос повесил? – перед ним стоял молодой мужчина, не броско, но прилично одетый, с насмешливыми  умными  глазами. – Я, пожалуй, присяду.

— Мы что знакомы?  Что-то я тебя не припоминаю – насторожился Вован.

— Конечно же,  не знакомы. Просто своего коллегу — братишку всегда сразу  узнаёшь, мы ведь тоже из тех… про кого поётся: Эх, по морям, по волнам! Сегодня – здесь, завтра — там.

— А, понял! Ты музыкант, который на гастролях — предположил Вован, обратив внимание  на действительно музыкальные пальцы собеседника, и его безупречные манеры — На каких инструментах шпиляешь, артист?

— Будем считать, что угадал.  На роялях  приходилось  играть,* но это очень редко, а так всё больше — на щипковых…   довольно таки часто приходится щипать.*

— Должно быть хорошо зарабатываете, думаю, вас не затруднит дать мне на опохмелку, конечно- же в долг, до завтра.

— Да я бы и просто  так дал.  Увы, мне нечем  подогреть тебя.   Я  бы сейчас и сам перекусил, сейчас у меня у самого кишка кишку бьёт по башке  и  так больно, что в жопе отдаётся,  — да не на что. В прочем угощайся,  трофейными  —  и он протянул  красивый  распечатанный  футлярчик,  как раз на две гаванские сигары.

— Вон ты какой! Гаваны  курит, а у самого вошь в кармане, да блоха на аркане – съязвил Вовчик,  тем не менее,  приняв угощение.

— Иногда так бывает, когда работаешь один.  Видишь ли, пришлось срочно драп…  соскочить с поезда, чтобы здесь сделать пересадку,  ну и второпях  по запарке, оставил  уголок,  в котором был лапотник.* Так и не успел посмотреть, сколько там было, и чего там положила супруга,  когда собирала меня в командировку. Думаю дня через два получить почтовый перевод от неё, а может быть удастся, что ни будь нащипать в местной филармонии. Вот и получается, что на третий день обязательно отвалю.

— И я в это же время планирую отчаливать отсюда. А вам куда?

—  Во Владивосток, ни разу там ещё не бывал с гастролями. Заодно проверю, ради интереса, хорошо ли там живут люди, так сказать: пощупаю, есть ли у них сало.

— Надо же, и я туды!  Хочу зафрахтоваться  на рыболовный сейнер, ведь я моряк. Получается, что нам по пути. В таком разе держи краба, карифан!

— И я рад!   Значится,  пока доедем, да определимся, будешь мне иногда ассистировать, так — сущие пустяки:  принять… скинуть… во время свалить…  тогда мы всегда будем сыты, пьяны и нос в табаке.

Но это будет потом, в светлом будущем, а сейчас требуется задуматься о нашем печальном настоящем.

У меня такое предчувствие, что эти приветливые и весёлые люди – он кивнул в сторону стекляшки-павильона – готовы поделиться с нами излишками от щедрот своих; для этого всего-то нужно найти к ним правильный подход, об этом сейчас и подумаем.

— Смотри, смотри! – вдруг радостно воскликнул он – Конка, с постромками на спине! Антиквариат времён НЭПа! Ах, какой трамвайчик!

     Конка.

  Первый советский трамвай.

Из-за угла, весело позванивая, выкатился  трамвай без прицепа,  как раз  у  павильона, где была остановка,  он остановился, началась посадка пассажиров.  В те времена она везде и всегда проистекала, как говорится, с боем. За этим процессом меланхолично наблюдал в зеркала заднего вида, крепыш водила, и с большим интересом наши герои.

И хотя трамвай  был свежевыкрашенным,  ухоженным, всё равно было видно, что он был ранней,  довоенной постройки, и что с ним было что-то не совсем в порядке.  На крыше, к  раме     ( скользящему контакту),  была привязана верёвка, конец которой  был наброшен на специально приваренный крюк, до которого вытянувшись можно было бы достать с подножки.  Видимо, из-за каких-то хронических поломок, приходилось часто обесточиваться, оттягивая раму  за эту верёвку и привязывая  конец  к этому крюку.

По его отбытию  молодой человек сходил к остановке, где посмотрел  расписание движения трамвая и время.  Табличка с расписанием  и часы  висели на фонарном столбе у остановки, у которой уже  скапливались пассажиры. Приближался час пик.

— У нас в запасе полчаса, через столько же начало гала-представления.  Вперёд мой друг, гастроли начинаются! —  Вернувшись, сообщил он, увлекая Маримана к павильону — Скоро на реквизите прибудут лицедеи, а нам ещё нужно успеть подготовить публику.  Приготовь свой шапокляк,  скоро в него будешь собирать наш гонорар, а это, заметь, совсем  не западло. Стой пока здесь, а сейчас мой выход.

Вошедши в забегаловку, новоиспечённый  продюсер — распорядитель, сразу же начал обходить столы, точнее компании их занимающие, которые сейчас были уже в том самом состоянии, когда…  короче говоря,  он подкатил к ним в самое подходящее время.

Общение с ними он начинал с того, что сообщал  им о предстоящем грандиозном  шоу, которое состоится сразу же по прибытии ретро-трамвая, которое устроит он же.  В программе было обещано  выступление цирка шапито, в стиле времён НЭПа, в том числе —  клоунада: ,,Пьеро и Арлекин, или тридцать три зуботычины’’. Он гарантировал всем массу  веселья и удовольствия,  непередаваемые  впечатления. Свою речь он сдабривал шутками и прибаутками  раёшного гаера.

Также он оповестил слушателей, что смотреть могут все,  что плата по окончании , причём, от каждого по совести и  по возможностям.

Вскоре послышались звонки подходящего трамвая.  С выкриком:

— Представление начинается! Равнение на появление! – он покинул помещение, быстро направившись к остановке.

Все рассредоточились у стеклянной стены  павильона.

На остановке происходило следующее:

Как только трамвай остановился,   у входа и выхода  сразу же началась давка,  зрелище само по себе интересное, но только не для этих людей,  привычных самим  участвовать в подобной суматохе. Был час пик, поэтому суматохи было гораздо  больше обычного.

Устроитель зрелища остановился в сторонке  позади трамвая, высматривая кандидатуру на роль Пьеро. Наконец, его выбор пал на парнишу, который представлял собою исчезающий вид простоватого, сельского увальня. Парень был одет в простой  костюм: гачи его брюк  были заправлены  в кирзовые прохоря,  на голове  кепка восьмиклинка, за плечом  сидор.  Устроитель шоу подвалил к нему:

— Здравствуйте, уважаемый товарищ! Я водитель этого трамвая, вагоновожатый.  У меня к вам большая просьба: пока тут толчея, мне необходимо произвести срочный ремонт, а для этого нужно обесточить весь трамвай, оттянув контакты вот за эту верёвку. Вам нужно будет подержать её за конец, пока я управлюсь со всеми делами. Вы только не беспокойтесь, я вас бесплатно,  с ветерком и без толчеи,  провезу в своей кабине и высажу там,  где сами скажете.

Вы только крепче держите, а то сами понимаете… высокое напряжение, техника безопасности. Я скажу, когда отпускать, когда вернусь. Я вам доверяю,  и моя благодарность не будет знать границ.

Он  быстро скинул верёвку с крюка, и, оттянув её, вручил  конец оной в руки  надёжного помощника.

-Только крепче держи!  За тем, он юркнул за очередь и потихонечку слинял.

Всё это время, Арлекин, следил  за посадкой, поэтому отсутствие электроэнергии обнаружил, когда  уже пришла пора трогаться. По запарке он начал менять плавкие предохранители, пока не сообразил, что датчик показывает  отсутствие электроэнергии с проводов. В чём дело нужно было посмотреть снаружи. Пассажиры уже начали выражать неудовольствие ропотом и оскорблениями. Всем происходящим Арлекин был взвинчен до предела, поэтому он не стал разбираться, как он подумал с неудачным шутником, а попросту врезал тому по мусалам.  Пьеро кувыркнулся, а водила  потянулся к крюку фиксировать верёвку.

Первая зуботычина имела место быть.

Парень оказался закалённым  в  ,,стенка- на- стенку’’  деревенским бойцом, поэтому  быстро очнувшись,  он подошёл к обидчику, затем развернув того, врезал сдачу. Кувыркнулся Арлекин.

Имела место быть вторая  зуботычина.

Поскольку лицедеи оказались равными по силе, то и бой проистекал с переменным успехом. Оплеух было нанесено —  не счесть. Появились ещё зрители.

Быстро приехал мусорок.  Милиционеры не стали разбираться на месте кто прав, кто виноват,  кто есть кто, а попросту быстро забрали обоих, между делом  лихо применив  резиновые дубинки. По отбытии воронка  тишь да гладь отнюдь не воцарились.

Пассажиры, оставшись без водителя, устроили нечто вроде  буйного  стихийного  митинга, переходящего в стычки, всё   на фоне ретро трамвая.

В стекляшке был  полный аншлаг*,  а у наших продюсеров-устроителей спектакля, кроме того — такой же ангажемент*.

 

Через два дня наши новые кореша  благополучно покинули этот город.  Попутного им ветра!  Какими ещё  наколками украсится Вовка  Мариман?

***

Знаменитыми Петровскими загибами, с ёжиком против шерсти* –  художественный мат, авторство которого  приписывается Петру Первому.

Уголок, в котором лежал лапотник* – чемодан, в котором лежал кошелёк (диалект).

Аншлаг* – ситуация, когда все билеты на спектакль распроданы, а все места в зале заполнены до отказа, иначе полный успех.

 Ангажемент* – вся выручка за спектакль в пользу одного артиста.

Манишка* –  часть рубашки,  прикрывающая шею и грудь.

На роялях приходилось играть* – сдавать отпечатки пальцев.

Довольно таки часто приходится щипать* – лазить по карманам.

 

     www.kriminalnoechtivo.net

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *